Иголки ставят в российских поликлиниках, «цигун для здоровья» всплывает в контекстной рекламе, а в каждом втором дворе открылось китайское кафе — чифанька.
О том, откуда взялась китайская медицина и как она связана с политикой, мы поговорили с Виктором Башкеевым — историком-китаистом, научным сотрудником Центра изучения культуры Китая Института Китая и современной Азии РАН, переводчиком классических китайских текстов и человеком, который занимается китайскими телесными практиками не только как исследователь.
Медицина как побочный продукт работы над собой
Наш разговор начинается издалека — с того, что у китайца, по традиционным представлениям, нет души в христианском смысле. После смерти человек распадается: лёгкие души хунь уходят в небо, тяжёлые души по — в землю, а самого человека не остаётся совсем. Отсюда следует вообще всё: «Китайцы, если говорить о практикующих людях, думали и думают только об одном: что делать, чтобы я, когда умру, остался собой». Инструмент — то, что Башкеев называет алхимией человека: работа с тем, «как он стоит, как дышит и так далее». Медицина появляется в самом конце этой цепочки.
«Скажем так: в китайской медицине лекарства появились как побочный эффект алхимии. Вся китайская медицина как понятие — то, что мы называем традиционной китайской медициной — это всё, извините за грубое слово, отрыжка попытки заниматься внутренней алхимией».
Практика начиналась на юге Китая как целостное занятие, которое «должно было объединить в человеке различные стихии — в смысле состояния энергии — и выпестовать ту самую субъектность». Дальше часть школ осталась на юге в скрытом виде, часть ушла на север и стала «рекламировать себя императору». Тогда и появились травы и рецепты, а с ними фанши —рецептурники, «люди, которые носили в себе рецепты того, как нужно исцелять или добиваться каких-то результатов, аптекари, грубо говоря».
Лекарство «включает твою симпатическую или парасимпатическую систему», то есть «это, в общем-то, фармакология», «основанная на фитотерапии, если говорить западными словами».
«Поэтому китайская медицина как таковая изначально не несёт цели вылечить человека — она несёт цель отрегулировать его состояние между небом и землёй. Она не лечебная, а оздоровительная или целительская. Разница очень тонкая. Если у вас, не дай бог, грыжа — лучше не пытаться пользоваться китайской медициной. Или что-то другое, что требует хирургического вмешательства».
Зато при боли в спине можно «попытаться сбалансировать свои нервные контуры за счёт правильного дыхания, правильного движения, каких-то аппликаций, тех же иглоукалываний». Сами китайцы иллюзий не питают: «От простуды могут прописать травку, а серьёзную болезнь мало кто будет лечить китайской медициной». Чудесные исцеления случаются, но это «единичные вещи, которые в статистику не положишь».
Медицина и философия
Мысль о том, что медицина несёт в себе картину мира, кажется неочевидной: обезболивающее работает независимо от того, веришь ты в него или нет. Башкеев не спорит — у китайской медицины просто другое «техзадание», и без исходной философии оно не выполняется.
«Чтобы действовать по техзаданию китайской традиционной медицины, тебе необходимо помнить про философию о том, что есть небо, земля и человек, что между ними есть циркуляция некой жизненной энергии, которая одновременно является составной частью всего мироздания, и ты из этих кирпичиков состоишь. Тебе надо организовать её ток правильным образом, чтобы она не застревала и не создавала заторов. Если ты в это не веришь — это не будет работать. Но это не религия, а именно философское понимание: что у меня есть плотное ци, дыхательное ци, ментальное, мыслительное».
В современном Китае это оформлено институционально: существуют два контура медицинского образования, чжун-и (китайская медицина) и си-и (западная, заморская) — и «нормальный» врач проходит оба. Смешивать их, утверждает эксперт, нельзя: врач знает и «что такое гематоэнцефалический барьер», и «что такое меридианы ду-май, жэнь-май и „чудесные меридианы“», но «никакого пересечения нет и быть не должно; если станете мешать одно с другим — запутаетесь». В одной картине управляет центральная нервная система, в другой — сознание, которое «можно направить вниз живота и сидеть там». Пересечься эти множества могут «разве что в рамках одного студента».
«Современная медицина не пытается понять, как работает рефлексотерапия. А китайская медицина не пытается понять, почему нужно пить антидепрессанты, когда у человека депрессия».
Опасные практики
У практик, которые в рекламе выглядят как безобидная гимнастика, есть цена ошибки. Китаист вспоминает случай из ранней истории школы, в которой занимается сам.
«На заре школы здесь, в России, к моему учителю пришла ученица — абсолютно лысая. Лысая она пришла потому, что сделала пять упражнений из книжки „Цигун для продвинутых“, где нужно было работать в районе головы. Она выжгла себе волосяные луковицы этими упражнениями».
Сюда же Башкеев добавляет популярное в девяностые холотропное дыхание, которое выдавали за цигун: «страшно вредная штука». Принцип тот же: «человеку можно дать практику, которой он себя убьёт, просто делая её», и в Китае с этим борются вплоть до уголовного преследования.
Как это приехало в Россию
В России китайская телесная традиция появилась не как медицина, а как боевое искусство — и по вполне бытовой причине.
«Проникало китайское ушу, потому что карате было запрещено: за занятия карате, как вы помните, можно было сесть. Поэтому все подпольно занимались какими-то китайскими штучками, показывая, что это не для драки, а для здоровья. И в связке попала и боевая составляющая, и оздоровительная».
Оздоровительная часть приехала «в виде рефлексотерапии, прижиганий, банок и прочего». Дальше это срослось с культурным интересом: гастроли шаолиньской театральной труппы, книжки про «Дим-мак», гадания по «Книге перемен» и клиники китайской медицины «в понтовом районе Москвы, куда можно приехать на дорогой машине». Публика в девяностые была соответствующая.
Сегодняшняя видимость всего этого — запоздалое проявление старого процесса: «страна повернулась на Восток давно, ещё в начале девяностых. Просто она повернулась своим восточным концом. А западный конец, простите, долгое время об этом не знал — не дополз. До 2018 года».
Мягкая сила
Китай как мировая держава начал использовать культурные преимущества в политических целях, по оценке эксперта, сравнительно недавно.
«Мне лично кажется, что Китай как мировая держава, которая выросла за последние сорок лет — по сути даже не сорок, а тридцать пять, — свои культурные преимущества, то, где он впереди планеты всей, начал использовать как политические инструменты не так давно. Примерно тогда же, когда он вышел на мировую арену, — грубо говоря, между Ху Цзиньтао и Си Цзиньпином, где-то десятый-двенадцатый год».
Первой ласточкой он называет Пекинскую Олимпиаду 2008 года, дальше — компьютерные игры (Tencent «владеет чуть ли не половиной мирового геймдева»), еду, философию, медицину, а также Институты Конфуция («пропаганда китайского образа жизни»).
Гораздо мощнее, по его мнению, работает низовой слой — бизнесы, приехавшие после отмены виз, клоны российских брендов на маркетплейсах и китайские рестораны на каждом углу.
Мягкая сила Китая в России — это скорее чифаньки и автомобили, «то есть экономика в широком смысле», а культурная составляющая остается уделом небольшой группы людей.
Тибетский сюжет
Область, где политика вмешивается напрямую, — это Тибет. Поводом для разговора стала отменённая за неделю до начала тибетологическая конференция в Катманду, о которой также рассказывала нам индолог Галина Копелиович.
«Всё это растёт из фигуры Далай-ламы, ныне здравствующего Четырнадцатого, который считается духовным лидером всех буддистов и, соответственно, духовным лидером Тибета. Возникает коллизия, поскольку Тибет — это автономный район Китая».
Тибетская медицина и тибетский буддизм, согласно эксперту, «немножко автономны от Китая в культурном смысле», и идут они скорее в сторону России: «атлас тибетской медицины сохранён у нас в оригинале, центры восточной тибетской медицины с огромным набором врачей есть у нас», в Бурятии и Калмыкии, где врачевание выросло из монастырской практики. Китайская позиция противоречива: Тибет считается законной территорией Китая, а значит, «по этой политической логике, тибетский буддизм не может не быть китайским. Но по своей традиции он не китайский». Отсюда аккуратность формулировок — и отменённые конференции.
Медицина без лекарств
Спор о том, чья медицина традиционнее, Китай и Индия ведут всерьёз, вплоть до площадок БРИКС. При этом у аюрведы обнаруживается вполне датируемое авторство: её в нынешнем виде собрали индийские националисты на рубеже XIX–XX веков. Башкеев отмечает, что у китайской медицины тоже есть изъян.
«Проблема традиционной китайской медицины в том, что у неё нет лекарств. Есть травы, есть пилюли, есть какие-то регуляционные рычаги, но лекарства от всего там нет».
Рецепт принадлежит не системе, а человеку: «У этого мастера есть доступ к горе, где растёт эта трава, и он сам лично собирает её в свой сезон. А у того мастера нет, он живёт в другом месте, и пока довезёт траву до лавки, она потеряет свойства». То есть медицина формируется вокруг мастера.
Таким образом, традиционность оказывается не там, где её ищут.
«А самая традиционная медицина — я настаиваю — это Авиценна. То есть западная медицина более традиционная, она как медицина более консервативная. Это и доказательная медицина, и матстатистика, и испытания лекарств — это очень консервативное сообщество, очень закрытое, эзотерическое в истинном смысле слова. И она традиционная».
Традиция для китаиста определяется способом передачи: традиционно «то, что передаётся из поколения в поколение без утраты принципиального содержания». Доказательная медицина передаётся протоколами, кафедрами и статистикой — её можно тиражировать. Китайская передаётся от мастера к ученику, по одному человеку за раз. Мягкой силой становится то, что расходится копиями: чифаньки, автомобили, клиника в дорогом районе. А то, ради чего всё затевалось, остаётся делом частного человека, который «сам лично собирает» свою траву в свой сезон.
