Николай Гордийчук — индолог-тамилист, ассоциированный исследователь Гамбургского университета, участник международного проекта Tamilex по созданию исторического словаря классического тамильского языка. Окончил Институт стран Азии и Африки МГУ (ИСАА) по специальности «индийская филология», учился тамильскому у известного советского и российского индолога Александра Михайловича Дубянского. Преподавал в Российском государственном гуманитарном университете, работал в Институте востоковедения РАН. Много лет был единственным в России частным преподавателем тамильского, а по совместительству иногда ещё двух близкородственных дравидийских языков — малаялама и каннада.
Мы поговорили о советской школе востоковедения, о языке, который выучиваешь в университете и потом не понимаешь на улице, и о том, как устроен рынок, где спрос есть, а профессии нет.
Восемь пар в неделю и один преподаватель
Николай поступил в ИСАА МГУ в 1999 году, на отделение индийской филологии. Тамильский шёл как основной восточный язык — до восьми пар в неделю все пять лет, и почти всё это время его вёл один человек, Александр Михайлович Дубянский (только первые полгода группа занималась с другими преподавателями, пока он был приглашённым профессором в университете в Нидерландах). Александр Михайлович начинал свою преподавательскую деятельность ещё в семидесятые, и учебные программы с тех пор в значительной степени сохранялись в прежнем виде.
Своё обучение в ИСАА Николай вспоминает с заметной теплотой.
«Я в какой-то момент стал просто мастером чтения старых тамильских газет. Александр Михайлович привозил вырезки из своих поездок в Индию семидесятых — восьмидесятых годов, — мне ужасно нравилось. И мы учились в основном по ним, по ксероксам старых тамильских газет, потому что не было других учебных материалов. Не было учебника. И до сих пор на русском языке учебника тамильского языка нет».
Учились по грамматике Михаила Андронова, тамильско-русскому словарю Пятигорского и Рудина и русско-тамильскому, составленному под руководством того же Андронова. Аудирования почти не было: кассет с живой речью на кафедре не водилось. Носители языка на занятия тоже заглядывали очень редко. «К концу пятого года обучения мы идеально со слуха понимали Александра Михайловича — но плохо понимали тамилов». Стажировок у его группы тоже не было: группу набирали раз в пять лет, ехать надо было либо всем, либо никому, иначе группу пришлось бы делить надвое.
Программы были заточены под конкретную карьеру из мира, который к тому времени уже перестал существовать.
«Цель обучения сводилась к тому, чтобы к концу пятого курса мы могли с листа бодро переводить на тамильский какую-то общественно-политическую информацию. Программы ещё старые были, заточенные под то, что люди потом будут работать в системе Иновещания, в системе МИД, в издательстве „Прогресс“. То есть смысл заключался в том, что из нас готовили переводчиков — как ни странно, во многом на тамильский язык. Но именно в этой системе советской пропаганды, которой, напомню, к моменту, когда я учился, уже много лет как не существовало. Это было по-своему величественно, хотя, конечно, местами и довольно абсурдно».
Система эта когда-то держалась на связке издательств и радиовещания, где работали вместе носители языка и переводчики. С концом СССР она демонтировалась, а то, что стали восстанавливать в десятые годы — Russia Today, Sputnik, — по словам Николая, «совершенно не имеет прежних масштабов», и тамилисты там не востребованы.
«Так мои родители говорят»
У тамильского сильная диглоссия — сосуществование двух форм языка, книжной и разговорной: письменная и разговорная нормы расходятся настолько, что владение одной почти не даёт другой.
«Разговорная норма сильно отличается от литературной и намного менее стандартизирована. Грубо говоря, люди пишут на одном языке и в формальных ситуациях общаются на одном языке, а в повседневном общении — на разговорном. А у нас программа была сдвинута максимально в сторону литературного тамильского. Соответственно, когда я в первый раз побывал в Индии — правда, это было в середине второго курса, — я вообще ничего не понимал, что говорят. Потому что они просто говорили на другом языке, чем тот, который мы изучали в университете».
Разговорный он доучивал сам — по зарубежным материалам и в поездках. В языках с сильной диглоссией, «типа тамильского или арабского», выпускники советских вузов часто с трудом понимали современную разговорную норму. Есть и обратная сторона: «Зато я всегда могу удивить тамилов какими-нибудь редкими словами и выражениями, потому что литературный тамильский я знаю лучше многих носителей».
Как это звучит для носителя, он рассказывает на примере урока с ученицей, которая живёт с другом-тамилом в Дубае, и друг случайно оказался рядом.
«Мы с ним поболтали по-тамильски; он говорит на характерном ченнайском тамильском — это вообще отдельная особая песня. Он, конечно, тоже обратил внимание: „Ты говоришь очень формально — так мои родители говорят“. А мужику лет сорок. И я, на самом деле, согласен: до сих пор мой тамильский остаётся очень литературным и старомодным. Потому что это тамильский, всё-таки изначально выученный в университете. Он очень академичный — но в этом есть своя красота и обаяние».
Один взгляд на всю дисциплину
Редкий язык в российском вузе — это почти всегда один специалист на всю специальность. Он читает курс по языку, он же ведёт литературу, он же отвечает на любой вопрос за пределами программы. Вместе с языком студент получает и его личную версию предмета — со всеми исследовательскими предпочтениями и умолчаниями, отличить которые от общепринятого не всегда возможно.
«Другой картины было неоткуда взять — а всё-таки у любого исследователя она несколько своеобразная. Я многие вещи до сих пор воспринимаю некритически, просто потому что я их так выучил. А на самом деле всё может быть немножко сложнее или по-другому».
Свериться со стороны было особо не с чем. Интернет уже существовал, но в преподавание ещё не пришёл: онлайн-словарей не было, тамильского сегмента сети, транслитераторов и тамильской «Википедии» — тоже, всё учили по бумажным словарям и грамматикам. Пиратские библиотеки, изменившие доступ к научной литературе, появились уже после выпуска. «Понимаешь, я реально застал время, когда люди учились в библиотеках по бумажным книгам. Это было ужасно неудобно, я свидетель».
«При всём при этом это была огромная удача — много лет учиться у такого замечательного учёного, как Александр Михайлович, и получить любимое дело на всю жизнь. Многие годами ищут себя и не могут найти, а мне такое счастье совершенно незаслуженно на голову свалилось. Как поступил в 16 лет на первый курс ИСАА МГУ — так вот сразу и понял: тамильский — это точно моё».
Клуб на два десятка человек
В Германии Николай проработал три года — в проекте по составлению корпусного словаря старотамильского языка.
«Это очень масштабный проект, запланированный на 24 года. Мне кажется, такого горизонта планирования в современном академическом мире больше нигде не осталось, кроме Германии».
Словарь основан на огромной базе данных, в которую войдёт размеченный специальным образом корпус всех текстов первого тысячелетия, созданных на старотамильском языке. И речь идёт уже не о печатной многотомной книге, а о цифровом проекте в интернете. В основе идеология прозрачности и верифицируемости: от словарной статьи со списком значений пользователь сможет перейти к поиску всех контекстов употребления, где то или иное слово встречается в этом конкретном значении; от этого списка — в идеале к критическому изданию (то есть основанному на анализе всех имеющихся рукописей) конкретного произведения; от него — к уровню транскрипции конкретной рукописи; а для самых дотошных — к цифровому образу этой конкретной рукописи.
«Это, конечно, в идеале. Но смысл в том, что у пользователя будет возможность не просто слепо довериться словарю, а при желании всё проверить самостоятельно — вплоть до уровня той или иной рукописи: вдруг на каком-то этапе вкралась ошибка».
Старотамильский соотносится с современным примерно как санскрит с хинди, и специалистов по нему ещё меньше, чем просто тамилистов.
«Это ещё более редкая вещь, чем знание тамильского среди иностранцев. Людей, которые прилично в этом разбираются, за пределами Индии действительно, может быть, два десятка по всему миру, и все друг друга знают — либо лично, либо по публикациям».
Европейский центр этого клуба сейчас в Гамбурге вокруг профессора Евы Вилден, что-то есть в Париже, в Америке долго существовал центр притяжения вокруг Джорджа Харта в Беркли, в Израиле — вокруг Дэвида Дина Шульмана. Вокруг сильного профессора образовываются кластеры, к которому присоединяются аспиранты и молодые исследователи.
С живым языком там дело обстоит не лучше, чем в Москве: в Гамбурге тамилистического бакалавриата нет, только магистратура, куда приходят санскритологи и общие индологи, а уклон — на старый тамильский. Профессор, у которой Николай работал, — манускриптолог и специалист по старотамильскому, современный разговорный язык совсем не входит в сферу её интересов. Молодые сотрудники, если они не носители, «скорее по-тамильски не разговаривают», а если разговаривают, значит, учили язык где-то ещё. Например, коллега Айона Макгрегор, два года проработавшая переводчицей Красного Креста в шри-ланкийских тюрьмах.
«Я в университете выучил тамильский, а она вот буквально в тюрьме. Это очень заметно. Даже смешно: мы оба иностранцы, у обоих тамильский не родной, и мы иногда разговаривали друг с другом на нём. Я бодро болтаю на таком старомодном формальном тамильском, а она — на шри-ланкийском тюремном сленге».
Состав европейских кафедр при этом меняется: тамилистикой в Гамбурге и других центрах всё чаще занимаются носители языка, приехавшие из Индии или других стран с большим тамильским населением — Шри-Ланки или Сингапура. Помимо прочего, для кого-то из них академическая карьера — это ещё и способ закрепиться в богатой европейской стране. Людей, выучивших тамильский на высоком уровне не будучи носителями, по ощущению Николая, «в старшем поколении больше, чем в новом».
Профессия, которой нет
В Москве вокруг Дубянского тоже долгое время был кружок его учеников, но существовал он на других основаниях.
«Он был более-менее внеинституциональный, потому что в России, к сожалению, нет такой богатой академической сферы, которая готова таких людей трудоустраивать, чтобы они занимались очень интересными, но в сущности бесполезными для народного хозяйства вещами».
Фундаментальное востоковедение, по его словам, находится не в лучшем состоянии с точки зрения финансирования и вообще внимания к нему государства. К выпуску из МГУ это было понятно, и много лет тамильский оставался для Николая хобби при совершенно другой работе — параллельное преподавание в университете было для него скорее формой волонтёрства, чем заработком. Но постепенно выяснилось, что существует «спрос на частное изучение тамильского языка — как ни странно, довольно большой, устойчивый и платёжеспособный».
Возникает он в основном не у студентов, и Николай объясняет почему.
«Очень редко бывает, что человек закончил школу и вдруг ни с того ни с сего самостоятельно решил, что ему нужно изучать тамильский. На этом этапе люди обычно решают другие задачи: большинство студентов хочет получить какую-то понятную профессию, которая в будущем обеспечит их хорошим стабильным заработком. <…> А тамильский — слишком странная вещь, он, что называется, not really employable».
Зато в среднем возрасте, когда вопрос с профессией закрыт, появляются причины: партнёр-тамил, средневековая йогическая литература, индийские танцы, индийское кино, русские жёны в Тамилнаде, которых «очень много».
«Тут оказывается, что замечательная профессия юриста или менеджера, которую ты получил и которая тебя обеспечивает, часто не очень увлекательна. А людям хочется чего-то необычного. Для большинства учеников это любимое хобби, ведь изучение языка — ключ в удивительный мир Южной Индии».
Под эту публику выстроена и система: группы набираются регулярно, бросивший может вернуться через год или два и присоединиться к другой, а для тех, кто не хочет забывать язык, запускаются поддерживающие группы — почитать что-нибудь раз в неделю.
Стратегия пустых ниш
Хинди после университета Николай подзабыл, санскрит держится ровно настолько, насколько нужен для исследований, — и преподавать его он не берётся: «а зачем, если в одной Москве наверняка найдётся несколько десятков людей, которые точно знают санскрит лучше меня и преподадут его тоже гораздо лучше; надо заниматься своим делом — как говорится, даже плохо исполнить свою дхарму лучше, чем хорошо исполнить чужую, а я всё-таки тамилист и дравидолог».
«Вообще я уже после университета стал самостоятельно изучать близкородственные дравидийские языки — малаялам и каннада. Мне это было отчасти нужно, чтобы лучше понимать некоторые процессы в старотамильском, особенно малаялам для этого полезен. А потом как-то вокруг стали появляться люди, которые хотели, чтобы я им эти языки преподал. В таких случаях я всегда объясняю, что, будучи дравидологом, я в принципе довольно крепко понимаю, как эти языки устроены, немножко перевожу с них, публикую даже художественные переводы — но в этой сфере, в отличие от тамильского и старотамильского, я уже самоучка и любитель. Просто профессиональных специалистов по малаяламу и каннада сейчас в России нет, так что выходит, что я просто занял эту пустующую нишу».
Ниши, впрочем, начинают открываться и там, где их не ждёшь. Классический тамильский Николай много раз преподавал самим тамилам — взрослым мужчинам, которые своего старого языка, если специально не учили, не знают. «Скоро уже и современный литературный придётся преподавать тамилам, так как многие из них, получив образование на английском, не умеют читать и писать на своём родном языке».
Индологов в России выпускают каждый год десятками, и почти все уходят из профессии — той самой, которой институционально нет. Оставшихся держит что-то, чему сам Николай чёткого определения дать не может: «А вот у меня всю жизнь сохраняется какое-то странное желание всем этим заниматься».
После смерти Дубянского в 2020 году в российских университетах преподавание тамильского языка прекратилось. Но Николай мечтает когда-нибудь его возродить.
