15 мая 2026 года председатель Верховного суда Индии Сурья Кант сравнил безработную молодёжь с «тараканами» и «паразитами общества». Уже на следующий день политтехнолог Абхиджит Дипке зарегистрировал в соцсетях сатирическое движение Cockroach Janta Party — «Тараканью народную партию», чьё название пародирует правящую «Бхаратия джаната парти» (БДП). За несколько дней движение собрало более 350 000 регистраций и свыше 20 млн подписчиков в Instagram (принадлежит компании Meta, признанной экстремистской организацией и запрещённой в РФ), а его волонтёры начали выходить на акции в костюмах тараканов. 20 июля делийская полиция применила слезоточивый газ и дубинки против колонны, шедшей к парламенту с требованием отставки министра образования Дхармендры Прадхана после утечки заданий общенационального медицинского экзамена NEET. Через несколько дней министр подал в отставку.
Для компаний и инвесторов, работающих с Индией, новостной фон выглядит тревожно: страна, куда переносят производственные цепочки из Китая, месяцами не сходит с лент мировых агентств из-за уличных столкновений. О том, почему эти протесты почти ничего не говорят о реальной расстановке сил, мы поговорили с Ильёй Спектором — кандидатом исторических наук, старшим научным сотрудником ИСАА МГУ, автором телеграм-канала «Пробковый шлем». Разговор состоялся 21 июля, за неделю до отставки министра.
Ловушка знакомых аналогий
Русскоязычной аналитики по индийской внутренней политике выходит немного, и представление о ней складывается в основном по англоязычной прессе. Это представление, предупреждает эксперт, систематически искажено. «Если человек вычитает что-нибудь по Индии в англоязычной прессе, у него, наверное, создастся впечатление, что Индия — это, условно говоря, такая большая Турция», — говорит он.
Турецкая модель хорошо изучена: за партию Эрдогана голосует консервативная анатолийская глубинка, против — Стамбул, Анкара и Измир, и время работает на оппозицию, поскольку сельское население сокращается, а городская молодёжь голосует иначе. Индийская политика легко укладывается в ту же схему: индусские правые — это, казалось бы, «деревня, хиндиязычный пояс, коровы», а образованные горожане поддерживают светский — в индийской терминологии секулярный — лагерь. Схему подкрепляет и то, что заметная часть городской молодёжи перебирается на Запад, преподаёт, публикуется на английском и, по замечанию Спектора, «формирует нужную им картину мира».
Единственный недостаток этой стройной схемы в том, что она не выдерживает проверки избирательной статистикой.
Города голосуют за Моди
«Это контринтуитивный факт, но поддержка БДП — не сельская», — формулирует собеседник центральный тезис. На всеобщих выборах 2024 года партия Моди не получила абсолютного большинства в парламенте, что мировая пресса преподнесла как начало её заката. Однако география результатов свидетельствует об ином. БДП взяла «все округа в Дели, все округа в Ахмедабаде, все округа в Бенгалуру» — в столице, крупнейшем городе Гуджарата и ИТ-центре страны; в Дели, отметим, это был третий подряд выигрыш всех семи округов города. Показателен Уттар-Прадеш: в крупнейшем штате партия потерпела чувствительное поражение, но при этом победила в «Лакхнау, Агре, Газиабаде, Канпуре — всех крупнейших городах», тогда как оппозиция выигрывала сельские округа.
По данным исследовательского центра CSDS-Lokniti, доля БДП в городах выросла с 33,6% в 2019 году до 40% в 2024-м — рост на 6,4 п. п. пришёлся на выборы, на которых в сельской и полугородской местности партия голоса теряла. Политолог Йогендра Ядав, координатор оппозиционной кампании Bharat Jodo Abhiyan, и его соавторы констатируют: БДП сохранила доминирование в городах, а блок INDIA меньше всего прибавил именно там — основные приобретения оппозиции пришлись на сельские и полугородские округа. Свежее подтверждение дал Мумбаи, единственный мегаполис, выпадавший из общей картины в 2024 году: на муниципальных выборах в январе 2026 года БДП стала крупнейшей партией города с 89 мандатами из 227 и 45% голосов.
«Если бы у них были такие показатели по всей стране, как в Дели, Мумбаи и Бенгалуру, то оппозиция сидела бы в парламенте на приставных стульях», — резюмирует Спектор. При этом он делает существенную оговорку: города не принадлежат правым безраздельно. Уровень поддержки индусских националистов там — «процентов сорок», тогда как около шестидесяти процентов горожан можно отнести к условному секулярному лагерю. Однако не работает и обратное утверждение: «не сказать, что у секулярного лагеря — главная база на селе». Молчаливого большинства, которое якобы неверно посчитали, за протестующими не стоит.
В этом принципиальное отличие Индии от стран, с которыми её привычно сравнивают. В Турции и Польше линия раскола проходит между либеральной столицей и консервативной провинцией; в Индии же «не то, чтобы всё наоборот, но в городах электорально БДП перетягивает на себя всё». И так, добавляет он, «было всегда».
Религия, которая не переезжает
Первое напрашивающееся объяснение городских успехов БДП — экономическое: «хиндутва плюс рост», модель, отработанная Моди ещё на посту главы Гуджарата. Эксперт считает, что экономикой дело не исчерпывается, а причину надо искать в устройстве самого индуизма. «Индусский традиционный образ жизни завязан не на церковь, не на какие-то организации, а на семью. В первую, во вторую и в третью очередь. Ну и на касту как на большую семью. При переезде в города эта традиция ломается», — объясняет он.
Носителем традиции в индуизме служит сам уклад семейно-кастовой жизни, и именно его разрушает городская среда — тогда как ислам и христианство опираются на институты, которые переезжают вместе с верующим: мечеть или приход найдутся и в городе. За переселенцев, лишившихся привычных структур, конкурируют разные политические силы, но «правая версия национализма гораздо успешнее в перехватывании этих людей», причём сегодня основным инструментом служат уже не столько низовые ячейки «Раштрия сваямсевак сангх» (RSS), старейшей индусской националистической организации, сколько «пропаганда через интернет, через масс-медиа». Отсюда закономерность, которую наш собеседник формулирует как устойчивую зависимость: чем быстрее идёт урбанизация, тем выше поддержка индусских националистов.
Тот же процесс подтачивает позиции главной индийской партии XX века — Индийского национального конгресса. Определить его место в привычной системе координат Спектор отказывается принципиально: «если индусские правые — это условные республиканцы, причём такие правые республиканцы, то Конгресс — это не демократы». Партия десятилетиями опиралась на гигантскую сельскую электоральную машину, действовавшую там, где «не было ни политической конкуренции, ни агитации, где голосовали так, как скажут». С переездом избирателей в города эта машина «сильно ломалась».
Арифметика мажоритарной системы
Возникает вопрос: если в городах у секулярного лагеря около шестидесяти процентов сочувствующих, почему он проигрывает выборы? Ответ лежит в плоскости избирательного законодательства. «Индия — страна с чёткой мажоритарной системой на всех уровнях. Если у вас есть партия, которая по всем округам получает десять процентов, то в итоге вы получаете ноль мест», — напоминает эксперт.
В такой системе, продолжает он, «нельзя построить небольшую идейную партию, которая немного откусит голосов» — представительство получает только полноценная машина, работающая «на всех уровнях и желательно в общенациональном масштабе». Индусские правые строили такую машину с 1940-х годов — «строили, строили и наконец построили». У секулярного лагеря к 1990-м имелось «полторы» подобных машины, и обе к настоящему моменту непригодны.
Половина — индийские коммунисты, создавшие сильную электоральную партию в 1950–60-е, но после 1991 года отказавшиеся от какого-либо идейного обновления; сегодня «пульс едва прощупывается даже в красных штатах». Целая машина — Конгресс, который наш собеседник описывает как «непонятно что»
«Это огромная коалиция групп влияния, региональных групп влияния. Бренд, который является тем, что осталось от семьи Неру—Ганди, которая постоянно проигрывает. Из-за того, что в идеологическом отношении они не конкуренты правым».
Принципиально, что хроническое поражение никак не ущемляет партийную элиту. У неё «сотни мест» в федеральном и региональных парламентах, «сети влияния», деньги и контроль над несколькими штатами, и допускать к этим ресурсам протестующую городскую молодёжь ей незачем. Попытки перехватить контроль над партией предпринимались неоднократно и заканчивались, по оценке эксперта, «очень позорно»: с БДП Конгресс бороться не умеет, зато с внутрипартийной оппозицией «умеет бороться очень хорошо». Группа, которую Спектор называет «мафией во главе с Рахулом Ганди», своего лидера в премьеры «никогда не проведёт», однако власть над партией «может удерживать неограниченное количество лет».
С региональными партиями положение ещё сложнее: их база — то самое село, голосующее за касту и клан. «Самаджвади парти», одна из крупнейших оппозиционных сил в парламенте, представляет собой «частное владение семьи Ядавов». «Эту электоральную сеть они устроили для себя. Каким-то городским бездельникам они её не отдадут», — заключает наш собеседник.
Прецедент Кеджривала
Третий путь для недовольных — строительство машины с нуля, и новейшая индийская история содержит масштабный эксперимент такого рода. Его автора, основателя партии «Аам Аадми» Арвинда Кеджривала, Спектор оценивает высоко: «Это реально очень талантливый политический менеджер, который сумел построить с нуля работающую, не раскалывающуюся даже в случае поражения партию, взять власть в Дели, взять власть в Пенджабе и стать общенациональным лидером секулярного лагеря».
Существенно, что «Аам Аадми» выросла из того же материала, что и нынешняя «тараканья» волна, — из антикоррупционных уличных протестов Анны Хазаре 2010–2011 годов. Кеджривал извлёк из протестной мобилизации максимум, который допускает индийская система, и тем не менее упёрся в потолок: партия «осталась региональной силой», а из Дели правые её «всё-таки смогли выместить» — в феврале 2025 года БДП выиграла выборы в столичное законодательное собрание, вернувшись к власти в Дели впервые за 27 лет, причём Кеджривал проиграл и собственный округ.
Нынешние протесты вписываются в давнюю индийскую традицию, которую определяет как «давление на правительство, осуществляемое формально неполитическими организациями». К той же линии он относит движение Джаяпракаша Нараяна в 1970-е и кампанию Хазаре: все они в той или иной мере воспроизводят гандистскую сатьяграху — «главное событие истории двадцатого века», на которое «все так или иначе ориентируются». Результативность при этом снижается от цикла к циклу: Нараяну удалось лишить Конгресс монополии на власть, движение Хазаре добилось ограниченных законодательных изменений и породило партию Кеджривала; о нынешней волне эксперт ещё до её кульминации говорил сдержанно: «сейчас, по-моему, ещё меньше масштаб».
Биография основателя «Тараканьей партии» довершает картину: Дипке в прошлом работал волонтёром «Аам Аадми». Выходец из структуры Кеджривала повторно проходит маршрут, пределы которого уже установлены его предшественником.
Прогноз, сбывшийся за неделю. Комментировать исход протестов Спектор отказался сразу, отнеся подобные рассуждения к «разговорам на тему взлетит, не взлетит». Вместо прогноза он предложил мысленный эксперимент: что вообще было бы победой для протестующих? «Отставка министра образования? Возможно. Возможно, однажды добьются этой отставки», — рассуждал он. Разговор состоялся 21 июля; через несколько дней министр образования объявил об отставке, которую пресса охарактеризовала как крупную победу протестующей молодёжи. Сбылся, впрочем, не только прогноз, но и заложенное в нём ограничение: отставка отдельного министра — верхняя граница того, что уличное движение способно получить от индийской системы. Ни один парламентский мандат при этом не сменил владельца.
Запас прочности
Если электоральный путь для протеста фактически закрыт, остаётся уличный — и соседи Индии показали, что он бывает результативным: Бангладеш, Непал и Шри-Ланка за последние годы пережили падение правительств под давлением улицы. Индия, как и они, — «небогатая страна с очень молодым населением», и проблем у этого населения «огромное количество». Однако сам по себе масштаб недовольства, по его убеждению, ничего не предопределяет. «Вопрос, извиняюсь за цинизм, не в том, кто чем недоволен, потому что недовольны все и всегда. А в том, во что это конвертируется», — говорит он.
В Бангладеш недовольство конвертировалось «в достаточно кровавую революцию», в Непале также завершилось штурмом органов власти. В Индии, по оценке эксперта, аналогичный сценарий не реализуется: индийская электоральная система «очень устойчивая, очень адаптивная к кризисам», и «непонятно даже, с какого конца начинать её ломать» — «даже можно войти в Лок сабху и поджечь её — ничего». Далее он приводит сравнение: сторонники Трампа брали Капитолий, «американское государство от этого не упало».
Первая опора этой устойчивости — сама выборная система, которая, «за исключением периода чрезвычайного положения Индиры Ганди» в 1970-е, работает «как часы». Новейшая история Бангладеш и Шри-Ланки, напоминает эксперт, «усеяна военными переворотами, диктатурами, гражданскими войнами»: политическая нестабильность там «скорее база», а работающая демократия — исключение. Пакистан он выделяет отдельно, называя «более сложным случаем»: парламентскую систему там «достаточно легко поломать», но государство держится не на ней, а на армии как институте и на гражданской бюрократии.
Вторая опора — уникальное для региона положение вооружённых сил. В окружении стран, где армии свергают правительства, индийская армия из политики исключена полностью. «Индийская армия находится в таком политическом ничтожестве, что это не передать словами», — говорит Спектор, относя это к заслугам Джавахарлала Неру, «которого сейчас любят хейтить правые» и который в первые годы независимости «не пустил к власти армию и спецслужбы».
Контраст эксперт демонстрирует на двух других азиатских демократиях. В Израиле отставной генерал во главе партийного списка — «обычно левого, кстати» — давняя норма, как и политические заявления действующих военачальников; Турция с её историей переворотов — «вообще отдельный разговор». В Индии же отставные военные в политике — «единичные случаи», в основном из Пенджаба и Химачал-Прадеша, регионов с высокой долей военных семей, а действующий генерал, позволивший себе высказаться о внутренней политике, «наверное, вылетел бы из военной службы сразу же». Наиболее красноречиво это негласное правило — армия не касается политики, политика не советуется с армией — иллюстрирует кадровое решение Моди в 2017 году: министром обороны была назначена Нирмала Ситхараман, экономист по образованию, выпускница университета JNU, который правые считают цитаделью левых, без единого дня военной службы. Генералитет промолчал: «хоть бы кто шепнул что-то против», отметил собеседник.
Что могло бы изменить расклад
«В электоральном плане, несмотря на все протесты, власти Моди ничто не угрожает», а последние опросы, по его словам, сулят БДП на выборах 2029 года результат лучше, чем в 2024-м. Мейнстримная международная аналитика оценивает ситуацию иначе: по данным британской компании Verisk Maplecroft, специализирующейся на оценке страновых рисков, Индия возглавляет глобальный индекс риска гражданских беспорядков, среднегодовое число участников протестов удвоилось, а слабую динамику занятости после десятилетия у власти всё труднее объяснять наследием предшественников. Противоречие, впрочем, меньше, чем кажется: рост недовольства признают обе стороны, спор идёт исключительно о механизме его конвертации в политический результат.
Эксперт приводит перечень условий, при которых его прогноз не сбудется. Первое — раскол БДП, однако его сама мажоритарная система делает невыгодным для любой недовольной фракции: «если они уйдут в свободное плавание, то получат ноль или два-три места». Показательно, что Моди, по его наблюдению, не заинтересован в подавлении оппозиции на уровне штатов: сильная региональная конкуренция «снимает вопрос о расколе БДП». Второе — переход Конгресса под контроль нового поколения, о который уже разбилось несколько попыток. Третье — создание новой общенациональной секулярной машины, то есть путь Кеджривала, пройденный дальше, чем прошёл сам Кеджривал.
Пока не выполнено ни одно из трёх условий, а что политический риск в Индии измеряется не размахом протестов, а состоянием оппозиционных электоральных машин «управляемости индийского государства мало что угрожает». Летом 2026 года председатель Верховного суда публично оскорбил безработную молодёжь; молодёжь за десять недель добилась отставки федерального министра; ни одно место в парламенте не поменяло владельца. Двадцать миллионов подписчиков остаются аудиторией, а не электоратом, и дистанция между этими двумя состояниями определяет сегодня индийскую политику.
