Что меняется в этике и политике, если история не движется вперёд
Каждый стратегический план несёт в себе тихое допущение: правильные действия ведут к лучшему результату, история движется куда-то вперёд, и усилия сегодняшнего дня в конечном счёте накапливаются в виде прогресса. Это определённая философия времени, которая настолько встроена в западную мысль, что мы перестали замечать её как точку зрения — она воспринимается как очевидный факт. Стрела летит вперёд, и это само собой разумеется.
Между тем существует другая философия времени, просуществовавшая тысячелетия и определяющая мировоззрение более миллиарда человек. В ней история движется по кругу — и это меняет этику и политику конкретным, ощутимым образом.
Когда золотой век позади
В индийской космологии время устроено как система вложенных циклов. Базовой единицей этой системы служит маха-юга, или «великий цикл» продолжительностью 4 320 000 лет, — она состоит из четырёх эпох, которые называют югами: Сатья, Трета, Двапара и Кали. Каждая следующая эпоха короче предыдущей и беднее в нравственном отношении. В первую, Сатья-югу, люди живут в полном соответствии с дхармой — так в индийской традиции называют нравственный порядок, совокупность обязанностей и этических принципов, которые держат общество в равновесии. В последнюю, Кали-югу, этот порядок едва держится. По традиционному исчислению, мы в ней и находимся.
Принципиальная разница с западной моделью — в направлении. Линейный прогресс видит золотой век впереди: человечество идёт из тьмы к свету, от дикости к цивилизации, от несправедливости к всё более справедливому устройству. Индийский цикл помещает золотой век в прошлое и описывает историю как постепенный упадок, за которым следует обновление. Хорошие времена были, потому что цикл находился в восходящей фазе, а не потому что человек их построил.
При этом цикл не обрывается катастрофой окончательно. Согласно «Махабхарате» и Пуранам — древним текстам индийской традиции, — в конце Кали-юги появляется аватар, то есть земное воплощение бога Вишну, который восстанавливает нравственный порядок. После этого начинается новая Сатья-юга, и всё повторяется. Упадок здесь — фаза, неизбежно сменяемая возрождением, а не тупик.
Зачем тогда вообще что-то делать?
Человек, выросший в рамках прогрессистского мышления, сразу задаёт вопрос: если история движется по заданному циклу вниз, а потом снова вверх, зачем стараться? Зачем реформировать институты, строить компании, бороться за справедливость, если мы живём в эпоху упадка и изменить направление не в наших силах?
Индийская философия отвечает через один из самых известных стихов Бхагавад-гиты — одного из главных текстов индийской традиции, диалога бога Кришны с воином Арджуной. В стихе 2:47 Кришна говорит: «Право у тебя только на действие, но никогда на его плоды». Это ядро концепции нишкама-кармы — «действия без стремления к результату». Слово «карма» здесь означает само действие и то, что оно производит в цепи причин и следствий через нынешнюю и будущие жизни.
Перед нами принципиально иное основание для этики. В западной традиции мотивация к правильному поступку почти всегда завязана на результат. Утилитаризм требует максимизировать общую пользу — значит, смотреть вперёд и считать последствия. Марксизм обещал коммунизм как конечную станцию истории, ради приближения к которой оправданы жертвы сегодняшнего дня.
Нишкама-карма выстраивает этику иначе. Действие правильно или неправильно само по себе — в силу соответствия дхарме, долгу, который определяется конкретной ситуацией, положением человека, временем и местом. Цель — исполнить то, что должно, здесь и сейчас, а не приблизить историю к идеальному состоянию. Это снимает один популярный моральный приём: логика «сейчас потерпим ради прекрасного будущего» в системе координат нишкама-кармы теряет основание, потому что «потом» как цель не является оправданием действия. Будущее не выкупает настоящее.
Запад смотрел в то же зеркало
Было бы неточно считать, что сомнения в линейном прогрессе — сугубо восточная тема. В европейской мысли XX века несколько крупных мыслителей пришли к похожим выводам, хотя с разных сторон.
Немецкий философ Освальд Шпенглер в «Закате Европы» (1918, 1922) утверждал, что каждая цивилизация — живой организм со своим жизненным циклом: рождение, расцвет, старение, смерть. Никакой единой лестницы прогресса для всего человечества нет, есть параллельные жизни разных цивилизаций. Западная, по Шпенглеру, уже вошла в позднюю фазу. Британец Арнольд Тойнби изучил более двадцати цивилизаций и обнаружил схожий паттерн: они поднимаются, находя ответ на вызов среды и истории, и разрушаются, когда элита — те, кто прежде генерировал эти ответы, — застывает и перестаёт это делать.
Румынский религиовед Мирча Элиаде в книге «Миф о вечном возвращении» (1949) ввёл понятие «ужаса истории» — экзистенциальной тревоги перед необратимым линейным временем. Архаические культуры защищались от неё через ритуальное возвращение в сакральное циклическое время. Иудейско-христианская традиция принесла линейное неповторимое время — и вместе с этим лишила современного секулярного человека защитного механизма: линейное время осталось, а провиденциальный смысл, который ещё спасал верующего, исчез.
Немецкий философ Вальтер Беньямин незадолго до своей гибели в 1940 году написал «О понятии истории» — один из самых цитируемых текстов XX века о времени и прогрессе. Его образ «ангела истории», основанный на картине Пауля Клее «Angelus Novus», обращён лицом в прошлое и видит его как одну непрерывную катастрофу, нагромождение руин. Ветер прогресса несёт его спиной вперёд, не давая ни остановиться, ни осмыслить увиденное. Беньямин атаковал социал-демократический оптимизм: уверенность в том, что история неизбежно улучшается, порождает именно ту самонадеянную пассивность, которая позволила фашизму прийти к власти.
Фридрих Ницше подходил к той же проблеме иначе. Его идея «вечного возвращения» из «Весёлой науки» (1882) ставила читателя перед вопросом: если каждый момент твоей жизни будет повторяться бесконечно — захочешь ли ты его прожить снова? Немецкий философ Карл Лёвит в книге «Смысл в истории» (1949) выдвинул тезис, который объясняет и Ницше, и Фукуяму в одной рамке: современная западная вера в прогресс — от Гегеля до Маркса — воспроизводит структуру христианской эсхатологии, только убрав Бога и поставив на его место Разум или Класс. Ницше это чувствовал и пытался вырваться из ловушки через циклическое время. В 1992 году американский политолог Фрэнсис Фукуяма показал, насколько живуча эта структура: его тезис о победе либеральной демократии как финальной точке исторической эволюции воспроизвёл её буквально — светское Второе пришествие.
Попытка синтеза
Среди индийских мыслителей был по крайней мере один, кто не принял циклическую модель как окончательный ответ. Шри Ауробиндо (1872–1950), получивший образование в Кембридже и вернувшийся к традиции через участие в борьбе за независимость Индии, предложил синтез. Он отверг традиционное понимание мокши как выхода из мирового круговорота в трансцендентные сферы. В главном труде «Жизнь Божественная» (1939) он настаивал на том, что эволюция сознания реальна и происходит внутри материального мира: материя, жизнь, разум — ступени одного восходящего процесса, способного преобразить саму земную жизнь. Ауробиндо описывал это движение как спираль: каждый новый виток проходит похожие фазы, но поднимается на более высокий уровень сознания.
Что остаётся
Два способа воспринимать время порождают два разных набора вопросов. Прогрессистская модель спрашивает: как сделать лучше? Чего мы ещё не достигли? Каким должен быть следующий шаг? Циклическая модель спрашивает: в какой фазе мы находимся? Что из накопленного стоит сохранить? Что уходит неизбежно?
Обе модели — метафоры, которые упорядочивают опыт. Убеждённость в том, что история движется к более справедливому и рациональному устройству, питает реформаторский оптимизм — и именно она лежит в основе большинства институтов современного мира. Убеждённость в чередовании подъёмов и упадков задаёт иное чувство ответственности: делать правильное здесь и сейчас, независимо от того, есть ли у истории финальная цель.
В этом смысле нишкама-карма оказывается, пожалуй, требовательнее любого утилитарного расчёта. Утилитаризм, по крайней мере, обещает: если посчитаешь правильно, добьёшься лучшего результата. Нишкама-карма не обещает мирских результатов — только правоту самого действия, его соответствие долгу. Тем, кто привык управлять по показателям, это кажется странным основанием для этики. Но на этой этике строились цивилизации, которые тысячелетиями воспроизводили себя, не нуждаясь в гарантии прогресса как мотивации для добросовестного действия.
