Между ними — почти семь тысяч километров. Полуостров Саураштра на западе Индии и сосновое Поволжье. Аравийское море и круглое лесное озеро площадью с небольшую деревню. Тропики и северные туманы. Санскрит и церковнославянский. Бронзовый век и средневековье.
И всё же, если поставить эти две истории рядом, начинает казаться, что человечество — несмотря на все свои языки, климаты и эпохи — рассказывает себе одну и ту же историю. О городе, который ушёл под воду. О городе, который не погиб, а сохранился. О городе, который видим не всегда и не всем.
Дварка и Китеж — два конца одной мысли, и стоит проследить, как они смыкаются.
Город как ответ на катастрофу
Начнём с самого простого совпадения. Оба города уходят под воду не в результате стихийного бедствия и не по случайности, а в момент, когда историческое время делает резкий поворот.
Дварка, согласно Махабхарате и Бхагавата-пуране — двум главным эпико-религиозным памятникам индуизма, погружается в океан после того, как Кришна покидает земной мир. Уходит не просто правитель — завершается Двапара-юга, целая космическая эпоха. Океан, у которого Кришна когда-то выпросил землю под город, забирает её обратно. Вода возвращает себе своё, потому что время, которому принадлежал этот город, истекло.
Китеж уходит на дно озера Светлояр в 1238 году, когда к его стенам подступают войска хана Батыя. И здесь горит не один город, а вся Северо-Восточная Русь: десятки городов взяты штурмом и сожжены, князья убиты, населённые места превращены в пепелища. Конец эпохи в самом буквальном смысле.
В обоих случаях вода — не разрушитель, а укрытие. Стихия, которая забирает город, чтобы он не достался врагу или ходу истории. В обеих культурах вода изначально мыслится как нечто большее, чем просто стихия. В славянском представлении вода — рубеж между миром живых и иным миром, мембрана, через которую переходят души. Реки и озёра — пороги; «тот свет» лежит за водой; вся обрядовая жизнь — от крещенских прорубей до купальских костров на берегу — выстроена вокруг этой пограничной природы воды. Уйти под воду — значит уйти не в небытие, а на ту сторону. В индийском воображении океан — Самудра — ещё многозначнее. В мифе о пахтанье молочного океана боги добывают со дна амриту, нектар бессмертия, а вместе с ней — четырнадцать драгоценностей мира. Океан здесь не только бездна, но и хранилище самого ценного, что есть во вселенной. То, что уходит на дно, не теряется — оно возвращается к истоку, в кладовую первоначал.
Город уходит в воду не для того, чтобы исчезнуть. Он уходит, чтобы сохраниться.
Святой правитель
У каждого из двух городов есть основатель, который придаёт ему сакральный статус.
Дваркой правит Кришна — восьмая аватара Вишну, божественное воплощение, пришедшее на землю, чтобы восстановить дхарму. Сам факт того, что в городе живёт бог, делает Дварку не просто столицей, а местом присутствия божественного в мире.
Китеж основывает князь Юрий Всеволодович — внук Юрия Долгорукого, реальное историческое лицо, павшее в битве на реке Сить в 1238 году. В церковном предании он почитается как «святой благоверный князь», и легенда — в том виде, в каком она дошла до нас через старообрядческий памятник конца XVIII века «Книга, глаголемая летописец» (известный также как «Китежский летописец») — рассказывает о строительстве им белокаменного города на берегу таинственного озера. По одной из версий, в Китеже не было ни торговцев, ни ремесленников — только праведники, философы и духовные наставники, и хранились здесь главные святыни земли русской.
Бог в одном случае, святой — в другом. Воплощение и тот, через кого светит воплощённое. Обе традиции помещают в основание города фигуру, через которую в мир входит божественное. И именно эта фигура делает город образом того, как должна выглядеть жизнь под небом, согласная с высшим законом. Дхарма у одних, Правда у других — слова разные, смысл сходится.
И в обоих случаях гибель правителя и уход города совпадают почти буквально. Кришна оставляет земное тело — океан тут же забирает Дварку. Юрий Всеволодович гибнет в битве на Сити 4 марта 1238 года — и по легенде в те же дни Светлояр смыкается над Китежем. Правитель и город уходят вместе, как одно целое: пока стоит один — стоит и другой; падает один — исчезает и другой.
Невидимое как способ существовать
В обеих традициях затопленный город не считается погибшим. Он продолжает быть — просто иным способом.
Китежская легенда говорит так: «И невидим будет Большой Китеж вплоть до пришествия Христова». Город не разрушен, не покинут — он скрыт. По ночам с озера слышен звон колоколов, в водах виднеются отражения куполов, на берегу рассказывают, что китежане сами иногда выходят в наш мир. Город живёт. Просто живёт по ту сторону зримого.
И увидеть его может не каждый. Только тот, кто чист сердцем, различит в воде Светлояра отражённые купола, услышит подводный звон. И путь к нему — это путь не через воду, а через себя. В этом и состоит центральная мысль легенды.
С Дваркой, на первый взгляд, всё иначе — её ищут археологи, её обмеряют сонарами, её каменные блоки поднимают со дна. Но если посмотреть глубже, окажется, что и здесь работает та же логика. Для миллионов индуистов то, что лежит на дне у берегов современной Дварки, — не «возможные остатки портового поселения». Это присутствие. Это свидетельство того, что бог был здесь, ходил по этим улицам, правил из этого дворца. Реальность подводных камней и реальность священного присутствия для верующего совпадают. Город Кришны не исчез; он стал невидимым в том смысле, в каком невидимо всё священное — ускользающим от прибора, но открытым для взгляда веры.
В обеих традициях ушедший под воду город делается чем-то более стойким, чем существующий. Видимое горит, разрушается, ветшает. Невидимое — сохраняется. Это парадокс, на который опираются обе культуры: исчезновение оказывается высшей формой бытия.
Геология и миф
Самое поразительное — обе истории имеют вполне рациональное объяснение, и это объяснение не отменяет легенду, а придаёт ей вес.
У берегов Гуджарата геологи фиксируют тектонически активное побережье и колебания уровня Аравийского моря на протяжении тысячелетий. То, что сегодня лежит на глубине 5–12 метров, в бронзовом веке могло быть сухой землёй. Никакой мгновенной катастрофы — медленное, неуклонное наступление воды, которое поколение за поколением видело своими глазами. Спустя века это воспоминание обросло религиозным смыслом и стало историей о том, как океан взял своё после ухода Кришны.
У озера Светлояр геология не менее интересна. Экспедиция 1968 года, организованная «Литературной газетой», обнаружила сложный рельеф дна: центральная глубоководная чаша, обрамлённая двумя подводными террасами. По одной из гипотез, нижняя терраса опустилась под воду около восьми веков назад — что довольно точно соответствует времени монгольского нашествия. Геолог XIX века Василий Докучаев и вовсе предполагал метеоритное происхождение озера, и в пользу этого свидетельствуют найденные на берегах оплавленные породы. А в 2011 году археологи Нижегородского университета обнаружили на берегу средневековое поселение XIV — начала XV века. Что-то здесь действительно было.
И в Гуджарате, и на Волге миф не висит в пустоте — у него есть геологическое основание. Реальные процессы — тектонические, гидрологические, исторические — становятся материалом, из которого человеческое сознание лепит священную историю. Учёные не опровергают легенду; они показывают, как именно реальность стала легендой. И от этого легенда не делается менее значимой — она делается более загадочной. Оказывается, что между «было на самом деле» и «рассказывают, что было» расстояние гораздо меньше, чем привыкли думать.
Здесь, может быть, и кроется ответ на вопрос, почему две далёкие культуры рассказывают так похоже. Не потому, что одна заимствовала у другой — заимствовать через тысячелетия и континенты невозможно. А потому что человеческий способ помнить катастрофу везде один: реальное событие, оседая в памяти поколений, превращается в священный сюжет. Геология везде одна — и психология памяти везде одна.
Двойственность: город наземный и город подводный
Ни в одной из двух традиций затопленный город не остаётся в одиночестве. У каждого есть земной близнец — и это не случайность.
Современная Дварка стоит на берегу Аравийского моря: живой город, храм Дваркадхиша на возвышении, тысячи паломников, жрецы, пять раз в день меняющие флаг на шпиле. Один из четырёх главных паломнических центров Индии. А в нескольких сотнях метров от берега, под водой, — её древняя сестра. Два города с одним именем, на одном месте, разделённые тысячелетиями и несколькими метрами морской воды.
В китежской легенде двойственность ещё резче и сюжетно острее. Малый Китеж (предположительно нынешний Городец) стоит на Волге — его берёт Батый, его жители гибнут или бегут. Большой Китеж скрывается в Светлояре. Один город принимает удар на себя — другой уходит и сохраняется. Жертва и спасение, видимое и сокровенное, история и миф разнесены по двум точкам на карте, но связаны одной судьбой.
В этой двойственности — нечто более глубокое, чем просто географический факт. Священное в обеих традициях не существует одиноко, в отрыве от земного. Ему нужен город-близнец, как Малый Китеж и земная Дварка, или хотя бы берег, на котором стоят живые свидетели: храм, село, паломник у воды. Невидимое нуждается в зримой точке отсчёта. А зримое, в свою очередь, оказывается полнее, когда у него есть сокровенный двойник: тогда город перестаёт быть просто географической точкой и становится вратами в иное.
Эсхатология и память
Наконец, самое пронзительное. И Китеж, и Дварка — города эсхатологической надежды.
Китежская легенда говорит, что город откроется в день Страшного Суда. Когда мертвые восстанут из могил, поднимется из воды и Китеж — праведные жители, доныне ожидающие Второго пришествия в стенах своего невидимого града, выйдут навстречу новому небу и новой земле. Город — это не прошлое. Это будущее, отложенное до момента, когда всё станет на свои места.
Индуистская традиция мыслит несколько иначе — она циклична, она знает не один Страшный Суд, а бесконечное возвращение юг, эпох. Но и здесь Дварка — не просто память о прошлом, а часть того порядка, который вернётся. Кришна уйдёт и придёт снова — следующая аватара Вишну, Калки, явится в конце Кали-юги, чтобы восстановить дхарму. И тогда утраченные города и утраченные правды снова обретут себя.
В обеих традициях ушедший под воду город — это залог будущего. Обещание, что справедливость, чистота, правильный порядок вещей не утрачены безвозвратно, что они только спрятаны до времени. Вода не похоронила их — она их сохранила.
Это, пожалуй, и есть главное, что роднит русское и индийское воображение в этих двух преданиях. Время — не только то, что разрушает. Время — это то, что хранит. Иногда лучшее, что человеческая культура может сделать со своим самым дорогим, — это спрятать его на дне, чтобы оно не было утрачено в шуме эпох. Опустить в воду. Сделать невидимым.
Что хранится дольше камня
Большой Китеж, возможно, никогда не существовал в том виде, в каком его описывает «Китежский летописец». Он, скорее всего, был создан в среде старообрядцев-бегунов в конце XVIII века как образ земного рая, как символ той Руси, которая «не покорилась», ушла в леса, в скиты, в невидимое. Это поздний миф, рождённый из боли церковного раскола XVII века — когда никонианская реформа, по убеждению старообрядцев, исказила древнее православие, и подлинная святая Русь перестала быть видимой в мире. Если её больше нет на земле, она должна сохраниться хотя бы под водой.
Дварка, скорее всего, действительно стояла где-то у берегов Гуджарата в позднюю харапскую эпоху и постепенно ушла под воду по геологическим причинам. Это древний миф, выросший из реального события.
И всё же поздний миф и древний миф встречаются в одной точке. Они приходят к одному и тому же образу: город, ушедший под воду, не погибший, ждущий своего часа. И эта встреча — не результат заимствования. Это результат того, что человеку, где бы он ни жил, нужно одно и то же: верить, что лучшее в его культуре не утрачено окончательно. Что у Правды есть место, куда она может уйти, переждать, дождаться. Что есть подводный, сокровенный, незримый дом — и пока он стоит, не всё потеряно.
Бердяев писал, что в русской душе «есть какое-то бесконечное искание, искание невидимого града Китежа, незримого дома». Возможно, это «бесконечное искание» куда менее национально, чем казалось философу начала XX века. Возможно, его знают и индийские паломники, ныряющие у берегов Дварки. Возможно, это вообще одно из самых глубоких человеческих стремлений — искать незримый дом, олицетворяющий то, что мир не сумел сохранить на поверхности.
И тогда два затопленных города на разных концах земли оказываются не диковинными совпадениями, а двумя голосами одной молитвы. Молитвы о том, чтобы у священного всегда оставалось куда уйти. Чтобы вода была не только смертью, но и колыбелью. Чтобы невидимое хранилось, как хранится Китеж под Светлояром и Дварка под Аравийским морем — в ожидании того, кто будет достоин их увидеть.
